«Новейшее путешествие» опережает свой век

      Лёвшин, Лёвшин... откуда-то знакомо это имя. Ну, конечно: седьмая глава «Евгения Онегина»! Помните? «Вы, школы Лёвшина птенцы...» — так Пушкин отзывался о доморощенных российских экономистах-реформаторах. Значит, не столь уж неприметная личность, этот Левшин, раз поэт — как общеизвестную — обронил его фамилию в своем знаменитом романе.

      Верно, Василий Лёвшин оставил о себе память изрядную.

      Он прожил 80 лет; и сейчас-то срок жизни весьма солидный — а что говорить о далеком осьмнадцатом веке! Родился в 1746-м. Всего за год до того первым русским академиком Петербургской Академии наук был избран 34-летний Михаил Ломоносов. Самый расцвет царствования императрицы «Лисавет Петровны»... А дни свои окончил спустя год после выступления декабристов на Сенатской площади.

      Целый пласт российской истории прошел перед его глазами — впрочем, никогда не был Лёвшин ее пассивным созерцателем.

      По достижении совершеннолетия молодой дворянин отдан на военную службу. Ему довелось участвовать в победоносной турецкой кампании 1768—1774 годов; но стоило отгреметь пушечным залпам, славившим триумф русского флота в знаменитом Чесменском сражении, как юный офицер по состоянию здоровья вынужден был оставить службу и сменить военный мундир на партикулярный.

      Новая сфера деятельности полностью завладела его вниманием — наука. Василий Левшин избирается сначала членом, а затем и секретарем петербургского Вольного экономического общества, куда входил и А.Т.Болотов, позже с почетом принят в аналогичное общество в Саксонии, в Итальянскую академию наук... Экономика на долгие годы становится его страстью, и до последних дней жизни голова Левшина полна прожектов хозяйственной реформы в России.

      Семейные заботы (шутка ли — 16 детей!) чередовались с политикой. Левшин занимает различные высокие посты, загорается новыми либеральными идеями (и идеи эти подхвачены — писал же поэт о школе Левшина...), но со временем заметно охладевает к увелчениям молодости.

      Однако главным делом жизни для Василия Левшина стала литература, которую он не мыслил вне просветительства. Хотя подлинных шедевров изящной словесности он, к сожалению, не оставил, мало кто из современников посоперничает с ним в широте и разносторонности интересов, и главное — продуктивности.

      «Сотрудничал в журналах известного просветителя Н.И.Новикова» (по заказу которого, кстати, Левшин перевел и выпустил в 12-ти томах фундаментальное немецкое руководство «Хозяин и хозяйка»), «представитель раннего русского сентиментализма»... За скупыми словарными характеристиками — полвека подвижнического литературного труда: романы, сказки, драмы, комедии, басни, множество переводов, бесчисленные руководства по домашнему хозяйству — всего более сотни с половиной томов.

      Где-то среди них затерялась почти не замеченная современниками повесть. Автор озаглавил ее «Новейшее путешествие, сочиненное в городе Белеве Василием Левшиным» и отправил в петербургский журнал «Собеседник любителей российского слова». (Журнал этот, кстати, всемилостивейше редактировала сама императрица на пару с подругой, княгиней Дашковой, президентом Российской академии. Но это к слову...) Сочинение Левшина появилось в 13—16-м выпусках «Собеседника...» за 1784 год, после чего было прочно забыто на долгие два века.

      А ведь эта скромная повесть скорее всего переживет славу всех иных сочинений плодовитого автора. Еще бы — первое в русской литературе описание полета на Луну! И всего пятнадцатое, если вести счет с Лукиана, — в литературе мировой.

      Нет, никаким научным фантастом Василий Левшин не был, его «Новейшее путешествие...» — это, по сути, обыкновенная утопия, мечтания просвещенного ума о справедливом устройстве общества. Мечтания, впрочем, переходящие в совершенно откровенный подхалимаж по отношению к «мудрой государыне» Екатерине (автор отчетливо представлял, на суд какого редактора он отсылает свое произведение)... Да и Луна, похоже, выбрана местом действия случайно; в утопиях всех времен и народов ее с легкостью приравнивали к любому иному острову в океане неизвестности.

      Однако герой «Новейшего путешествия...» мудрец Нарсим не просто так — силой духа — переносится в непостижимый лунный мир. Нет, он сначала задумывает, а потом строит (пусть и во сне) летательный аппарат, описание коего дается в книге с необычайной технической дотошностью.

      Космический «махолет» — не единственное «открытие» Левшина. Главное, чутьем художника он отчетливо угадал эмоциональное потрясение оторвавшегося от бренной земли первопроходца: «Какой восторг! Что стал Нарсим, увидев себя восходяща выше возможностей человека... Он ободряется, начинает двигать рукояти, рассекает прозрачную бездну, удаляется и забывает о себе самом... Но разве не то ж делают все, коими владело любопытство? Нарсим был человек».

      Предвосхищение романтики космических полетов — вот что навечно оставит имя Василия Левшина в пантеоне великих литературных предтеч космонавтики.

      Витиеватость литературного «штиля» уже с самых первых строк не в силах затемнить радостного изумления, с которым автор и герой завороженно лицезреют мистерию звездного неба: «В одну прекрасную ночь, сидев под окном углублен в сии мысли, взирал он с жадностью на освещенное ночным блеском луны небо. Какое множество видит он звезд»! Умоначертания его пробегают по неизмеримому пространству и теряются в бесчисленном собрании миров. Просвещенный смысл его не находит оные просто блестящими точками, но алмазными гвоздями, вбитыми в голубой свод рукою всесильного художника».

      В этих строках слышны отзвуки поэтических строф великого современника Левшина: «Открылась бездна, звезд полна...»

      Полет Нарсима на Луну — вообще лучшие страницы повести. По мере того, как действие переносится на поверхность нашей космической соседки, авторская речь заметно скучнеет, а художественное произведение превращается в утомительный трактат «с моралью».

      На Луне, между прочим, все говорят по-русски, а жизнь протекает так, как это видится в идеале добропорядочному и законопослушному отечественному «почвеннику». Все добродетельны, скромны и трудолюбивы. Государств и правителей нет, как нет и законов — всем верховодит род во главе с мудрым старцем. Науку, естественно, в этом мире не жалуют, патриархальность сопротивляется какому бы то ни было «вредному влиянию» изнутри: «Кто пустится в разные выдумки, тому мы не даем есть, и голод всегда заставляет его одуматься...» По мере приближения к финалу все гуще начинает куриться фимиам августейшему редактору рукописи. И что закономерно: эволюция политических взглядов, которую претерпел Левшин в жизни — от вольтерьянства и социального утопизма к «вернопочвенническому» национализму — как в капле воды, отразилась в одном-единственном его произведении.

      Но ни сладкий елей финала, ни скука лунных лекций не вытравят из нашей памяти первого космонавта русской литературы — Нарсима, достигшего Луны.

      И, видимо, последний штрих. О левшинском «Новейшем путешествии...» пришлось вспомнить и в начале 80-х годов нашего века, когда заговорили о планах «звездных войн». Спрашивается, а при чем тут сочинение двухвековой давности?

       Связь есть. На фоне планов по превращению космического пространства в военный полигон совершенно по-иному зазвучали откровения Левшина: «С каким бы вожделением увидели мы отходящий от нас воздушный флот! Сей флот не был бы водим златолюбием: только отличные умы возлетели бы на нем для просвещения. Брега новыя сей Индии не обагрились бы кровию от исходящих на оныя громоносных бурий: се было бы воинство, вооруженное едиными оптическими орудиями, перьями и бумагою...»

      Трудно сегодня продираться сквозь иные словосочетания, утерянные памятью грамматические конструкции, — 200 лет прошло, и язык уже не тот. Но до чего понятна мысль, за прошедшие столетья не утратившая своей значимости!